Цена цензуры

Автор: 

Александр Гончаров.

21 июля 1804 года, то есть 215 лет тому назад, в России императором Александром Павловичем был введен первый цензурный устав. Нельзя сказать, что цензурных ограничений до него не существовало. Уже к концу царствования Екатерины II в Империи сложилась вполне стройная цензурная система, но документы определявшие ее функционирования являлись разрозненными, да и к тому же проходившими по разным ведомствам.

Цензурный устав государству был чрезвычайно необходим. Пропаганда разрушительных идей неуклонно возрастала. Общество продолжало восхищаться французской революцией (XVIII век), в страну проникала откровенно русофобская и порнографическая литература. Впрочем, и местные авторы старались следовать «французской моде».

Однако, важность устава надо признать не только для запретительных и профилактических мер со стороны государства. Он вводил строго определенные правила в сфере печати, типографической деятельности и театра. Таким образом, устав ограничивал и произвол чиновничества в отношении авторов.

Ошибкой, столь распространенной сейчас, является мнение, что первый русский цензурный устав создал адмирал А. С. Шишков (1754—1841), бывший министром народного просвещения. На самом деле Шишкову принадлежит цензурный устав от 1826 года, прозванный либеральной братией «чугунным». Но таким он мог показаться только «чугунным» головам. Шишков – сам недурственный литератор, защитник русского языка и любитель отечественной словесности совсем не покушался на свободу творчества. Устав ограничивал откровенный произвол либеральствующей прессы.

Под первым уставом имелись подписи членов «Негласного комитета» при императоре Александре I. Но современники почитали автором документа поэта и государственного мужа М. Н. Муравьева.

Третий устав в России приняли в 1828 году. Все дальнейшие изменения в устав регламентировались «Вре­мен­ными пра­ви­лами о пе­ча­ти» 1865 г., «Вре­мен­ными пра­ви­лами о пе­ча­ти» 1882 г. и «Вре­мен­ны­ми пра­ви­ла­ми о пе­ча­ти» от 1905—1906 гг.

Но в основе всех этих документов лежал первый цензурный устав 1804 года.

Структура устава представляется вполне простой. Он был разбит на три отделения и включал в себя 47 пунктов.

Вот как определялась задача введения устава:

«1. Цензура имеет обязанностью рассматривать всякого рода книги и сочинения, назначаемые к общественному употреблению.

2. Главный предмет сего рассматривания есть доставить обществу книги и сочинения, способствующие к истинному просвещению ума и образованию нравов, и удалить книги и сочинения, противные сему намерению».

Основное ограничение же оказалось прописано в пункте 15: «Цензурный Комитет и каждый Цензор в особенности, при рассматривании книг и сочинений наблюдает, чтобы ничего не было в оных противного закону Божию, Правлению, нравственности и личной чести какого-либо гражданина. Цензор, одобривший книгу или сочинение, противное сему предписанию, как нарушитель закона, подвергается ответственности, по мере важности вины».

В XIX столетии необходимость и важность цензуры мыслящими людьми особо сомнению не подвергалась. Сплетни, слухи, клевета и наветы уживались с журналистикой того времени отнюдь не хуже, чем в наши времена.

Что думали о журналистской деятельности современники? Предоставим слово им.

«Крот мыши раз шепнул: «Подруга! ну, зачем

На пыльном чердаке своем

Царапаешь, грызешь и книги раздираешь:

Ты крошки в них ума и пользы не сбираешь?»

– «Не об уме и хлопочу,

Я есть хочу».

Не знаю, впрок ли то, но эта мышь уликой

Тебе, обрызганный чернилами Арист.

Зубами ты живешь, голодный журналист.

Да нужды жить тебе не видим мы великой».

Константин Батюшков (Июль или август 1809 г.)

 

«Охотник до журнальной драки,

Сей усыпительный зоил

Разводит опиум чернил

Слюною бешеной собаки».

Александр Пушкин (1824)

 

«Москва доныне центр нашего просвещения: в Москве родились и воспитались, по большей части, писатели коренные русские, не выходцы, не переметчики, для коих ubi bene, ibi patria (пер. с лат. – «где хорошо, там и родина» – прим. А. Г.), для коих все равно: бегать ли им под орлом французским, или русским языком позорить все русское – были бы только сыты».

А. С. Пушкин. Торжество дружбы, или оправданный Александр Анфимович Орлов. (1831 г.)

Пушкин, со скрипом записанный либеральщиной и поклонниками социалистических верований в «свободолюбы», в отношении цензуры высказывался достаточно конкретным образом: «Я убежден в необходимости цензуры в образованном нравственно и христианском обществе, под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось. Что составляет величие человека, ежели не мысль? Да будет же мысль свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом»; «Всякое правительство в праве не позволять проповедовать на площадях, что кому в голову придёт, и может остановить раздачу рукописи, хотя строки оной начертаны пером, а не тиснуты станком типографическим. Закон не только наказывает, но и предупреждает. Это даже его благодетельная сторона».

Если же обратиться к истории русской цензуры, то выявится, что в ее рядах трудились весьма примечательные люди.  Здесь мы находим и отличного русского писателя, автора доброй сказки «Аленький цветочек» С.Т. Аксакова – цензора Московского цензурного комитета в 1827–1832 гг.; поэта и журналиста П. А. Вяземского – члена Главного управления цензуры в 1857–1860 гг.; писателя И. А. Гончарова – члена Петербургского цензурного комитета в 1856–1860 гг., а так же великого поэта, дипломата и публициста Ф. И. Тютчева, бывшего председателем Комитета цензуры иностранной в 1858 –1873 г.

Сейчас Петра Андреевича Вяземского знают плохо. А он оставил нам серьезное литературное наследие. Пообщавшись с либеральной журналистикой в разных ее ипостасях, Вяземский откровенно писал:

«Вы гласность любите, но в одиночку, с правом,

Чтоб голос ваш один руководил толпу;

Но голосу других, драконовским уставом,

Нет места в гласности у вас на откупу.

 

Неволи худшей нет – свободы по заказу,

Когда во славу ей и мнению в чести,

Так, а не иначе – велят и видеть глазу,

Так, а не иначе – устами речь вести.

Односторонний ум лишь годен на стоянку;

Свободным плаваньем он не заходит в даль;

Он тот же Фамусов, но только наизнанку,

Молчалин тот же он, но только громкий враль».

(Петр Вяземский. 1861 г.)

 

Легко мы поддаемся всякой кличке;

К лицу иль нет, а разом заклеймим:

Чего у нас и нет, так по привычке

Мы прячемся под прозвищем чужим.

 

Что нового Европа ни затеет,

Сейчас и мы со снимком налицо,

И под узор французский запестреет

Домашнего издания дрянцо.

 

Куда бы в круть Европа ни свернула,

К ней на запятки вскакиваем мы:

У нас, куда молва бы ни подула,

Линяют сплошь и кожа и умы.

 

О красных и у нас забочусь мало:

Их нет: – а есть гнездо бесцветных лиц.

Которые хотят во что б ни стало,

Нули, попасть в строй видных единиц.

 

Начнут они пыхтеть и надуваться,

И горло драть, надсаживая грудь,

Чтоб покраснеть, чтоб красными казаться.

Чтоб наконец казаться чем-нибудь.

(Петр Вяземский. Заметки. 1862 г.)

 

И поэт сделал вывод соответствующий:

 

«Мы действуем и мыслим с ними розно

Не потому, что нам обидна их вражда;

 

Беда не в том, что пишут слишком грозно,

А грязью пишут эти господа».

(Петр Вяземский. 1864).

Надо отметить, что противостояние «свободы слова» и цензуры – надуманное дело. Никогда за всю историю человечества от Адама и Евы и до XXI века не имелось безграничной «свободы слова». Всегда ограничения существовали. Цензор – профессия древняя. А цензура – не более чем инструмент в руках государства. И ее используют, скажем, как топор. Топором можно нарубить дров для того, чтобы согреться в длинную морозную ночь, а можно убить человека.

Пожалуй, один из ярких отрицательных примеров цензурирования проскальзывает в истории Древнего Египта. Фараон Эхнатон (из XVIII династии, + ок. 1300 г. до Р. Х.) решительно боролся с поклонниками и жрецами бога Амона. Мнение о том, что он решил ввести единобожие, выбрав богом Атона («Солнечный диск»), не подтверждается сведущими египтологами и археологией. Культы Сета великолепно процветали в ста км от столицы странного фараона. А вот за молитвы Амону-Ра и головы сносили. При этом храмы Амона разрушались, а имя сего божества вымарывалось из надписей на гробницах и в папирусах. Когда же Эхнатон умер, то через небольшой промежуток времени, уже его имя и имя божка Атона постигла подобная участь.

Как-то поразительно видеть «эхнатоновскую» цензуру в эпоху владычества советских вождей в России. Иллюстрацией данной мысли легко послужит столь известная и вошедшая во многие «ленинские» альбомы фотография «Владимир Ульянов-Ленин играет с Александром Богдановым в шахматы. Остров Капри. 1908 г.» На изначальном фото присутствуют все свидетели этого состязания, в том числе и Владимир Базаров, и усыновленный Максимом Горьким (Пешковым) Зиновий Пешков (родной брат большевистского вождя Якова Свердлова).

В 30-е годы в советских изданиях с фотографии исчезают Базаров (привлечен в 1931 г. по делу «о заговоре меньшевиков, но отделался относительно малым испугом, а не попал под расстрел) и Зиновий Пешков (участвовал в «Белом движении», эмигрировавший во Францию и дослужившийся там до генеральского чина). В 60-е гг. на фото Пешкова вернули, а Базарова нет. СССР тогда активно добивался благосклонности президента Франции Шарля де Голля, а Зиновий Алексеевич считался другом его.

Все же вернемся в дореволюционную Россию.

Либеральщина и скрытые революционеры («в лентах и позументах») сразу же оценили цензуру как инструмент влияния на общество и печать. Под цензуру стали попадать монархические издания. Типичной, например, была ситуация с редактором газеты «Вече» В. Оловеникова. За статью «К православным русским крестьянам» его осудили и посадили. Потом выпустили, но запретили исполнять должность редактора. За критику пытались неоднократно высылать из Москвы. И важно, что вместе с Оловениковым пострадала и его жена (сама возглавившая газету). За одну из статей был наложен штраф, а так как денег на уплату не было, то и женщину отправили в заключение...

И как же актуально для эпохи засилья «пятой колонны» звучат слова русского философа: «Я понял, что в России «быть в оппозиции» – значит любить и уважать Государя, что «быть бунтовщиком» в России – значит пойти и отстоять обедню, и, наконец, «поступить как Стенька Разин» – это дать в морду Михайловскому с его «2-мя именинами» (смеющийся рассказ Перцова). Я понял, что «Русские Ведомости» – это и есть служебный департамент, «все повышающий в чинах», что Елизавета Кускова – это и есть «чиновная дама», у которой все подходят «к ручке», так как она издавала высокопоставленный журнал «Без заглавия». Что «несет шлейф» вовсе не благородная, около нищих и проституток всю жизнь прожившая, княжна Дондукова-Корсакова (поразительна биография, – в книге Стасова о своей сестре), а «несут длинный трэн» эта же Елизавета Кускова, да Софья Ковалевская, и перед ними шествующие «кавалерственные дамы» с Засулич и Перовской во главе, которые великодушную и святую Дондукову-Корсакову даже не допустили «на аудиенцию к себе» в Шлиссельбурге. Тогда-то я понял, где оппозиция; что значит быть «с униженными и оскорбленными», что значит быть с «бедными людьми». Я понял, где корыто и где свиньи, и где – терновый венец, и гвозди, и мука.

Потом эта идиотическая цензура, как кислотой выедающая «православие, самодержавие и народность» из книг; непропуск моей статьи «О монархии», в параллель с покровительством социал-демократическим «Делу», «Русскому богатству» etc. Я вдруг опомнился и понял, что идет в России «кутежи обман», что в ней встала левая «опричнина», завладевшая всею Россиею и плещущая купоросом в лицо каждому, кто не примкнет «к оппозиции с семгой», к «оппозиции с шампанским», к «оппозиции с Кутлером на 6-ти тысячной пенсии»…

И пошел в ту тихую, бессильную, может быть, в самом деле имеющую быть затоптанною оппозицию, которая состоит в:

1) помолиться,

2) встать рано и работать.

 

(Василий Розанов. 15 сентября 1912 г.)».

В Российской Федерации XXI-го века официальной цензуры нет. Однако, это не значит, что она отсутствует. В эпоху всеобщего господства «свободы слова» существует самоцензура, которая во сто крат гаже вменяемой цензуры. Всяческой гнусности препятствия выставляются эфемерные. Зато отлично вырубаются массовыми СМИ попытки защиты истории, традиционной политики, семьи, Церкви, здоровой жизни общества, национального характера и культуры. Лучше бы был старый забытый цензурный устав 1804 года с его целями, правилами и правами.

Поделиться ссылкой:

Comments are closed, but trackbacks and pingbacks are open.