ПУБЛИКАЦИИ

20.09.2017

К 445-ЛЕТИЮ БИТВЫ У МОЛОДЕЙ. Отрывок из романа Дмитрия Володихина «Смертная чаша»

По гуляй-городу шел протоиерей Феодот с образом Пречистой в руках, за ним шествовали иные священники да диаконы, да чтецы, да служки церковные со иконами и хоругвями. Все они, как един человек, голосами чистыми и грозными пели псалом:

Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит!
На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя!
Душу мою обрати, настави мя на стези правды,
Имене ради Своего!

И псалом цеплял ратников за души не столь скоро, яко песнь черной воды, но когда доходил до сердца, то поднимал раненых, истомленных и едва ли не ставил на ноги убитых.

Аще бо и пойду посреде сени смертныя,
Не убоюся зла!
Яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоя,
Та мя утешиста!

Псалом катился по гуляй-городу, словно бы полноводная река по равнине, – величаво, неостановимо. Иль будто облако посреди небес, влекомое теплым ветром.
И вот уже ревело воинство русское: «Не убоюся зла!»
И вот уже сам Хворостинин, подчиняясь родной мощи Псалма, повторил про себя: «Не убоюся зла! Яко Ты со мною еси!»
И вот уже рядом с ним выборные, кто остался жив, шептали, пели, выкрикивали: «Не убоюся зла!»

Уготовал еси предо мною трапезу сопротив стужающим мне!
Умастил еси елеом главу мою,
И чаша Твоя упоявающи мя, яко державна!

Дождь татарских стрел посыпался на гуляй-город. Рухнул отец Феодот с железным жалом в груди. Но кто-то иной уже подхватил образ Пречистой, не дал ему упасть. А воинство, доселе едва живое, вновь готово было драться насмерть, вновь стояло с оружием в руках и ждало смертной чаши, как радости.
— Щи-ты до-лой! – приказал воевода.
Завыли зурны московские, ударили накры, взрокотал великий барабан полковой.
Мигом упали щиты с телег.
Перед татарскими лучниками открылся ровный строй русских стрельцов, поставленных в два ряда.

И милость Твоя поженет мя
Вся дни живота моего,
И еже вселити ми ся в дом Господень,
В долготу дний!

— Бей! Бей! – во всю глотку заорал Хворостинин.
Опоздали нукеры. Надо было бросаться на приступ раньше, идти по телам своих, по живым и по мертвым. Промедлили! Теперь их черед сбрасывать головы. Ну да всякой овощи – свое время…
— Чаг-г! — первый ряд стрельцов выстрелил из пищалей, и смоляне дружно опустились на одно колено.
— Чаг-г! – пальнул над их головами второй ряд.
Били по татарам с двух десятков сажен или чуть более того. В обычном бою – худо, надо в упор, с десятка, дабы не сажать свинец в воздух. Но сей день лучшие бойцы крымские встали перед гуляй-городом плотно, гущею; тут не промахнешься; русский свинец повсюду находил плоть, терзал ее, калечил, пронизывал насквозь. Стозевный вой встал над телами людей и лошадей.
— Р-р-р-а! – прокатился по цепи телег разъяренный рык полковых пушек.
— Р-рах-х! – добавили свой голос тюфяки.
Дымом заволокло татарское воинство. Вой оттуда сделался громче, протяжнее.
«Крепко же им досталось», — прикидывал Дмитрий Иванович.
Но на отступление татар воевода нимало не уповал. Перед русским гуляй-городом стояли не просто воины – богатыри татарские. Таковые не отступят. Нынче ошеломлены они, но скоро очухаются и полезут в драку. Чем позже сие произойдет, тем лучше.
Самое время подкинуть им последний подарочек…
Тяжелые пешие латники из немецкого отряда Юрьи Францыбекова ловко забрались на телеги, спрыгнули с них, да мигом учинили чело против татарской силы. Сколько их? Всего-ничего, полсотни бойцов, зато бойцов, на Полдень от Москвы доселе не виданных.
Каждый нес длинную пику, и жалкая полусотня, ощетинившись пиками, ровно ёж, издаля принялась колоть татарских коней и всадников – одного положили, другого, пятого. Крымцы попытались было взять их в сабли, да напоролись на те же пики, точно мухи на иголки. Малая сила немецкая, горсть ратников, мелкая мелочь, не допускала татар к себе.
Мурзы татарские, беи, царевичи скоро опомнились. Отвели бойцов от немецкого ежа, взялись за луки. Тут бы и полечь немцам, но у Юрьи Францыбекова на то припасена была своя хитрость ратного строя. Поднес он к устам деревянную свистульку, дунул, и
под ее оглушительный свист копейные бойцы немчина – все как один! – легли наземь. А за ними уже изготовился малый отрядец пищальников иноземных, всего-то десятка три человек...
— Даш-ш-ш! – плюнули свинцом ружья.
И опять – в упор, в самое сердце татарского многолюдства. Слетел с коня какой-то мурза в драгоценных одеяниях. Упало два бунчука.
Вновь свистит Юрья.
Тотчас же опять встали пешцы с пиками… сделали шаг вперед… нанесли укол… приняли гнев нукеров на пики… Яко пальцы единой руки работали!
Но тут уж на них со всех сторон посыпались стрелы. Не могли их более защищать огнем иноземные стрелки, ибо долгое дело – перезаряжать пищаль…
Вот уже два немчина лежат, истыканные крымскими стрелами. Нет, полдюжины, десяток… Пора. Помогай, Господи!
И тогда государев окольничий князь Дмитрий Иванович Хворостинин поднял клинок свой и вышел к телегам, призывая прочих следовать за ним. Не хоронилось более русское воинство за телегами и щитами, вытекало оно из гуляй-города – биться в поле.
— Русь! – молвил Хворостинин толико громко, чтобы людям, шедшим за его спиной, было слышно. – Русь!
— Р-р-усь! – прокатилось сзади. – Р-р-р-у-усь! Веди нас, батя!
Вал царских ратников перекатился за телеги, понёсся на врага.
— Р-р-р-у-у-у-у-усь!
Боевая сила, доселе сокрытая в гуляй-городе, выплеснулась, толкнула татарскую стену, продавила ее кое-где. Не ждали отчаянного удара крымцы. Искали выковырять упрямых урусутов из-за щитов либо положить их в тяжкой свалке на телегах… Кто мог предсказать, что защитники деревянной крепостицы излезут оттуда, бросятся вперед и устроят свалку в чистом поле?!
Прежде так не поступала Русь!
Теперь поступила.
Оглушенные пищальной и пушечной пальбой, раздосадованные дорого стоившей борьбою с немчинами-копейщиками, сбитые с толку нежданным натиском Руси, татары попятились. Горделивые нукеры, потрясатели степей, барсы хищные, сползали с коней, зажимая смертельные раны, и целовали чужую черную землю в гибельной истоме.
— Р-р-у-у-у-усь!
Ратники Хворостинина вовсю напирали, отжимая врага от гуляй-города, теснили пешие – конных!
Хворостинин на краткий миг понадеялся на чудо: еще немного, и сломают они хребет Девлетке, не выдюжат его нукеры, подадут тыл!
Но нет, пусть и отважны ратники русские, а сему не бывать, занеже силён на бою татарин, и редко таковое случалось, чтобы уступил он, растерявшись да ослабев сердцем. Ино придется с татарином перемогаться до последней крайности, пока ты ему шею не свернешь либо он тебе.
«Вся наша нынешняя удаль, — успел еще подумать Хворостинин, — всего-то лишние капли времени для князя Воротынского. Завязли бы в нас татары, яко топор в пеньке, обо всем прочем помнить бы перестали… Коли вскорости успеет Воротынский вывести свои полки низинкою в тыл Девлетке — одолеем. А чуть позже выведет конников своих на удар, так поляжем все тут, и не спастись».
Более ни над кем и ни над чем не начальствовал воевода. Разве только над самим собою. Ратник пеший с добрым клинком, в добром шеломе и добром доспехе – вот ныне все его воинство. Одно осталось ему – разить, пока способен держать оружие.
И он бил, отбивал чужие удары, дотягивался до врага, защищался и вновь нападал.
Бой между крымцами и царским воинством превратился в свалку. Обе стороны упорствовали, никто не отступал. Татары могли бы отойти и расстрелять русских пешцов
из луков. Русские могли бы вновь уйти в гуляй-город и там затвориться. Но сего не делали ни одни, ни другие. Наступил тот редкий миг, когда два народа выставили лучших своих бойцов, и те из чести и упорства не покидали бранного поля, не зная иного для себя исхода, как только истребить врага, содрать доспехи с чужих мертвецов и встать на костях победителями.
Секлись молча, с гневом сухим и беспощадным.
…Отбил удар справа. Отбил удар спереди. Рубанул. Приняли на саблю. Отбил удар спереди. Уколол в ногу. Свои оттащили раненого татарина. Отбил удар справа. Отбил удар слева. Рубанул. Саблю рассек напополам во вражеской руке. Отбил удар справа. Отбил удар справа…
Выборные дворяне падали один за другим вокруг Хворостинина, но и крымские нукеры честно платили им жизнью за жизнь.
Татары начали соскакивать с лошадей – пешим сподручнее резаться в рукопашной схватке, лицом к лицу.
Дмитрий Иванович устало ворочал отяжелевшим клинком. В руках поселилась боль, пот заливал глаза, всё тело требовало отдыха. Но такова судьба ратника: косец не ведает сна во дни страды, тако и воиннику не найти отдохновения в день сечи.
Отбил удар слева. Отбил удар спереди. Рубанул. Кто-то коротко охнул, падая под ноги. Отбил удар справа. Отбил удар слева. Рубанул. Приняли на щит. Отбил удар слева. Отбил удар спереди. Вложился в длинный укол. Татарский конь, от боли поднявшись на дыбы, сбросил всадника. Отбил удар справа. Отбил удар слева…
Больше не осталось рядом с ним выборных. Плечом к плечу со князем встал громада-полусотник с байданой поверх черного тегиляя да в шапке, обшитой железными бляхами. Давешний Третьяк Тетерин. На одну руку надет у него легонький черкесский щит, в другой – тяжкий кистень, каковой и двое обычных мужиков едва ли совокупной силой поднимут. Тетерин работал им мерно, навычно, ровно христьянин на обмолоте снопов.
Служилый человек по отечеству на Руси не знает ни плуга, ни сохи, ни рукомесла мирного, ни торгового промысла. Одежды его – лучше, чем у селянина, идущего по борозде. Дом его – просторнее, чем у посадского человека. Пища его – сытнее, чем у купчины, если только купчина не ходит в больших гостях, а служилец по отечеству не обеднел вконец. Но за всё это государев служилый человек платит кровью. Настанет час, когда смерть воззрит ему в самые очи, и надобно уметь не отступить перед ее взглядом. Сызмальства отец вручает ему главное наследство: саблю, да лук со стрелами, да доброго коня, и судьба его – держать в руках эту саблю, пока не разожмутся пальцы от дряхлости либо от смертельной раны; выпускать стрелы по врагу, пока не ослепнут глаза либо не закроются на поле бранном, слепо обратясь к чистому небу над битвой; ездить на коне по слову государеву в земли далекие и вовсе незнаемые, пока ноги не ослабнут и не утратит он способности запрыгнуть в седло либо покуда конь не заржет горестно над окровавленным телом хозяина.
И Хворостинин честно платил Руси за высокую честь свою воеводскую, за сытную пищу, за теплую одежду за резной терем во граде столичном.
Вот уже нет никого кругом из русских воинников, окружили крымцы Дмитрия Ивановича со всех сторон. Один лишь Третьяк Тетерин, встав со князем спиной к спине, всё так же мерно обмолачивает татарские черепа.
Отбил удар слева. Отбил удар справа. Отбил удар справа. Рубанул. Разрубил нукеру кисть руки, выронил тот саблю… Отбил удар слева. Отбил удар слева. Отбил удар слева… До чего ловок чужой боец! Никак не достать его! Ин ладно, пускай удача ослепит татарского воина. Хворостинин рубанул худо, криво, да и «провалился» вперед. Враг и подумать не успел, руки его сами нанесли удар, смертный удар… лишь тем Дмитрий Иванович спасся от него, что ведал, где ждать чужой сабли, да отклонил голову. Татарин
все равно дотянулся, хотя бы и вскользь: жалобно тенькнул шелом, боль пронзила правую бровь, кровь мигом натекла в око.
«Ловок, ловок…» — подумал Хворостинин, вытягивая клинок из горла нукера.
Татарин, падая, схватился за клинок руками, потащил за собой. Никак не мог Дмитрий Иванович выдернуть его из мертвеца. Справа косо вспыхнула татарская сабля. Не отбить!
«Всё, тут и смерть моя…»
Нежданно Хворостинин прекратил видеть то, что происходило справа от него. Глаз совсем залило? Нет, высокая тень заслонила солнце. Ни сабли татарской не видно, ни дневного светила, ни перекошенной хари чужого воинника, который должен был убить его, раба Божия Димитрия…
А затем – звонкий щелчок, железо закаленное, летящее, злое, ударило в железо попроще, послабее. Да еще какой-то глухой звук – вместе со щелчком… Как видно, железо ударило и в мякоть человеческую.
Хворостинин со всей силы дергает клинок на себя и все-таки освобождает его. А справа медленно оседает широкая спина, вся в кольцах байданы. Кровь течет по ней маленькими быстрыми струйками.
Нет больше опричного служильца Третьяка Тетерина. Загородил он собою Хворостинина, и теперь птица-душа рвется наружу из обмякшего тела с рассеченною головой.
Мог отдать жизнь за жизнь и отдал ее не колеблясь.
Дмитрий Иванович молниеносным движением ударил по руке торжествующего нукера. Сабля, напившаяся русской крови, упала в траву. Кисть повисла на мясе и коже – кость перерублена. Татарин еще не успел почувствовать боль, он лишь со удивлением смотрел на князя да точил из себя бранные слова, пытаясь прижать отрубленное к культяпке – авось прирастёт…
Хворостинин оглянулся. Вокруг него – одни враги. Свои где-то рядом, может, в десяти шагах, пытаются к нему прорубиться, однако пока не могут и, как видно, уже не смогут. Тетерин отсрочил его гибель, но все же она неминуема.
Отчего же не убивают его? Отчего не отражает он град ударов татарских? Отчего нукеры, столь упорно добивавшиеся его гибели, не спешат довершить дело? Куда глядят они, почему отворачивают головы? Что за тревога у них на лицах? О чем перекрикиваются между собой по-басурмански?
И тут уловил воевода звук сладостный, звук, слышанный им сотни раз, звук, который ни с чем не спутаешь!
Вдалеке пела кожа великого набатного барабана, каковой возят под стягом Большого полка. Вторил ей вой зурн московских, со татарскими нимало не сходных. И, мнилось Дмитрию Ивановичу, в простом трубном гласе слышалось торжество победы.
Ударил Воротынский. Какой же ты, Господи, дорогой и родной человек, князь Михайло Иванович! Спас дело, большой государев воевода.
Крымцы, повинуясь беям, разворачивали коней, очищая поле близ гуляй-города. Что им теперь один князь русский, хотя бы и в дорогом, блестящем, забрызганном кровью их братьев доспехе, когда вся жизнь крымского воинства поставлена на кон и разыгрывается в зернь.
На долю Хворостинина досталось еще три удара, нанесенных в спешке, без ума и расчета, на авось. Князь отбил их, не трудясь.
Вот были татары кругом, и вот уже нет их, унеслись. В семи шагах от Хворостинина – Юрья Францыбеков да сотник стрельцов рязанских, с дюжиною ратников пробивавшиеся на выручку воеводе своему. Подале, кучками, тут и там – остатки воинства, вышедшего из гуляй-города. Половина легла, никак не меньше… зато оставшиеся – выстояли.
Хворостинин вложил клинок в ножны и махнул рукой – кричать сил не оставалось – мол, всё, возвращаемся в гуляй-город, наше дело сделано.
А в это время поодаль кипел конный бой, сверкали сабли и секиры. Воротынский рвал чужое воинское множество.
Хворостинин наблюдал за сечей, ведая ее исход. Опробовав на вкус десятки боев, воевода чуял, кому быть биту, задолго до того, как один из противников отдаст поле.
Ошеломленные татары еще пытаются сопротивляться. Но теснят их, теснят свежие конные тысячи Воротынского. Всё больше летучих отрядов татарских отворачивают от большой сечи, устремляются ко станам Девлетки. Уступает враг на бою, обессилел! Еще держится, но скоро побежит, по всему видно.
Князь огляделся. Вся земля шагов на сто от гуляй-города укрыта была трупами, яко пестрым дорогим ковром. Русские и татары лежали вперемешку. Тут и там валялись отрубленные руки, окровавленные шеломы. Стонали раненые. Очумело носились по полю лощади, оставшиеся без седоков.
«Скошен хлеб косою смерти, умер бор под топором…»
Дмитрий Иванович склонился над телом Третьяка Тетерина, спасителя своего.

Дмитрий Володихин

Заглавная иллюстрация статьи: невысокий памятный знак на месте битвы у Молодей 1572 года. Это всё, чем отечество отблагодарило тех, кто отстоял его от смертельной опасности. Здесь должны быть мемориал, музей и храм. А есть пока... только то, что есть.

ИСТОРИЯ, ПЕРЕДОВИЦА

Нашли опечатку или ошибку на сайте? Выделите её и нажмите одновременно клавиши «Ctrl» и «Enter».