Лев Троцкий: Революция как война и террор

Автор:

Михаил Смолин.

 Ленин и Троцкий

Революционная карьера Льва Троцкого сегодня может интересовать только радикально левых историков. Переходы из одной группы революционеров в другую скучны и малозанимательны.

Важно, что еще в 1902 году в Лондоне Троцкий сошелся с Лениным, и далее революционная звезда Бронштейна (Троцкого) «сияла» на небосклоне мирового революционного движения вплоть до его смерти.

Но, несмотря на амбиции, приводившие к периодическим конфликтам на почве лидерства среди революционеров, Бронштейн (Троцкий) сохранил к Ульянову (Ленину) особое уважение до своей смерти.

Ленин к Троцкому относился примерно так же. Правда, слово «уважение» в революционных кругах носило весьма большую степень оригинальности, сравнимую, скорее всего, с «уважением» в уголовной среде. Ленин называл Троцкого то «Иудушкой», то «лучшим большевиком». В сущности, одно другому не противоречило.

Так, Ульянов (Ленин) часто говорил, что «партия — не пансион для благородных девиц. Нельзя к оценке партийных работников подходить с узенькой меркой мещанской морали. Иной мерзавец может быть для нас именно тем полезен, что он мерзавец... У нас хозяйство большое, а в большом хозяйстве всякая дрянь пригодится»[1].

Видимо, «мерзавец» «мерзавца» видел издалека, и каждый глубоко уважал именно эти специфически-революционные качества друг в друге и надеялся использовать их в общереволюционной деятельности, которая была весьма хлопотна.

Сам Бронштейн (Троцкий) во время войны издал брошюру «Война и Интернационал» (1914 г.), где высказывался за «Соединенные штаты Европы» и утверждал, что «в интересах социализма война должна закончиться без победителей и побежденных». Он практически во власовском стиле Ленина желал поражения России, говоря о необходимости разрыва «с социал-патриотическими шатаниями».

Троцкий — самый «приспособленный» для революции человек

Троцкий, как и Ленин, опоздал к Февральской революции, оба не смогли поучаствовать в ее первых заговорщицких аккордах. Но сама стихия революции, конечно, была для них более понятна, и в ней они плавали значительно более комфортно, со знанием дела, чем либералы, начавшие Февральскую катастрофу.

Как писал сам Троцкий, «в борьбе побеждает наиболее приспособленный. Это не значит: ни лучший, ни сильнейший, ни совершеннейший, — только приспособленный»[2]. Бронштейн (Троцкий) был решительным практиком революции, но безответственным и слабым государственным политиком. Часто боялся брать на себя ответственность и за страну, и, что более было важно для коммуниста, боялся брать ответственность за партию. Много думал о себе и о своем имидже революционного деятеля.

Характерное подтверждение этому — его непоследовательность по поводу Брестского мира. После окончательного краха своей «промежуточной» формулы «ни мира, ни войны» 22 февраля 1918 года Троцкий подает в отставку с поста наркоминдела, явно не желая ставить своей подписи под военной капитуляцией. А ведь именно «министр» иностранных дел и должен был это сделать.

Люди — как «злые бесхвостые обезьяны»

Большевики, и Троцкий здесь не исключение, были большими циниками и яркими приспособленцами-тактиками. Троцкий мог, принимая церковную делегацию, в ответ на заявление юриста-канониста Н.Д. Кузнецова (1863–1936 гг.) о том, что Москва умирает от голода, заявить: «Это не голод... Вот когда я заставлю ваших матерей есть своих детей, тогда вы можете прийти и сказать: «Мы голодаем»».

А когда надо было тех же русских людей заставить взяться за оружие во время советско-польского наступления в 1919 году, то он на митинге в Киеве взывал, по свидетельству очевидцев, к слушателям, мол: «Враг не смеет топтать землю Матушки-Руси!». Характерно, что призывы о «Матушке-Руси» им делались в Киеве — с точки зрения большевиков, столице легализованного ими украинского народа.

Когда коммунистам нужны были из тактических соображений силы и кровь русских людей, они взывали к «Матушке-Руси» или поднимали тосты за русский народ. При других обыденных обстоятельствах русские нужны были им лишь как топливо для мировой революции. «Но ведь что же такое наша революция, — писал Троцкий,если не бешеное восстание против стихийного, бессмысленного, биологического автоматизма жизни, т.е. против мужицкого корня старой русской истории, против бесцельности ее (нетелеологичности), против ее «святой» идиотической каратаевщины во имя сознательного, целесообразного, волевого и динамического начала жизни?»[3].

Для революционеров мужицкие корни русской истории — лишь бесцельность и идиотичность, не более того. Именно поэтому так легко было ее, эту мужицкую русскую жизнь терроризировать, когда она сопротивлялась революционизированию: «Гнезда бесчестных изменников и предателей должны быть разорены. Каины должны быть истреблены. Никакой пощады к станицам, которые будут оказывать сопротивление»[4].

Троцкий был не просто русофобом, он, как и большинство революционеров, исповедовавших социал-дарвинизм, был подвержен глубокой мизантропии, именуя людей злыми бесхвостыми обезьянами: «Нельзя строить армию без репрессий, — писал он.Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади»[5].

Лев Троцкий — теоретик большевистского террора и принудительного труда

Считая людей бесхвостыми обезьянами, людей невозможно не только жалеть, о них невозможно даже думать, и ими невозможно управлять иначе, как с помощью террора или социальной «дрессуры» классового подхода.

Террор по Троцкому — это «орудие, применяемое против обреченного на гибель класса, который не хочет погибать», это классовое оружие против врагов, которых «можно только устрашить или раздавить»[6].

Террор есть могущественное средство революционной политики. По Троцкому: «Осуждать государственный террор революционного класса может лишь тот, кто принципиально отвергает (на словах) всякое вообще насилие… Кто отказывается принципиально от терроризма… тот должен отказаться от политического господства рабочего класса, от его революционной диктатуры. Кто отказывается от диктатуры пролетариата, тот отказывается от социальной революции и ставит крест на социализме»[7].

Революция крайне обесценивает человеческую жизнь. И здесь логика Троцкого наиболее последовательно революционна: «Если человеческая жизнь вообще свята и неприкосновенна, то нужно отказаться не только от применения террора, не только от войны, но и от революции… Что касается нас, то никогда мы не занимались кантиански-поповской, вегетариански-квакерской болтовней о «святости человеческой жизни». Мы были революционерами в оппозиции и остались ими у власти… Кто признает революционное историческое значение за самым фактом существования советской системы, тот должен санкционировать и красный террор[8].

Террор — универсальное средство для революционеров. Он нужен и для классовых войн, и, в частности, стал необходим для функционирования советского хозяйства, особенно в отношении крестьянства. Диктатура пролетариата требовала у крестьян продовольствия, экспроприировала выращенное и собранное в деревнях для промышленности. Индустриализация вся шла за счет классового ограбления крестьянства, проводимого самыми жестокими мерами «политической педагогики», по терминологии Троцкого.

«На ряде уроков, — признает без всякого сожаления Троцкий, — из которых некоторые были очень жестоки, среднее крестьянство оказалось вынужденным убедиться, что советский режим, прогнавший помещиков и исправников, в свою очередь, налагает на крестьянство новые обязательства и требует от них жертв. Политическая педагогика в отношении к десяткам миллионов среднего крестьянства не прошла легко и гладко, как в школьной комнате, и не дала немедленных бесспорных результатов»[9].

Лев Троцкий: «Человек есть довольно ленивое животное»

Но террора и экспроприаций оказывается недостаточно. Социалистическое хозяйствование не работало, и Троцкий предложил всеобщую трудовую повинность и милитаризацию труда в советской стране.

Убежденный материалист и дарвинист, он считал, что «человек есть довольно ленивое животное», и если его заставлять работать, отменив частную собственность, то он будет увиливать от трудовой повинности. В этом он, кстати, был прав. Человеку свойственно увиливать от постоянно бесплатной эксплуатации.

Бронштейн (Троцкий) задавался вопросом, как практически приступить к извлечению рабочей силы на основе трудовой повинности. И не нашел ничего более радикального, чем использовать военный аппарат для своих трудовых мобилизаций. Он писал: «Если организация нового общества сводится в основе своей к новой организации труда, то организация труда означает, в свою очередь, правильное проведение всеобщей трудовой повинности».

Троцкий предлагал прямую экспроприацию продовольствия или любого другого труда заменить «трудовым уроком», то есть наложением на ту или иную часть территории страны обязанности мобилизовывать население на производство разных работ, нужных большевистской республике. Разумеется, бесплатно и в качестве трудовой повинности.

Предложение Троцкого очень похоже на барщину, с той лишь существенной разницей, что та была строго регламентирована и не лишала крестьян своей собственности и времени работы на самих себя. Принцип вольного найма отменялся введением трудовой повинности, так же как частная собственность отменялась социализацией средств производства.

Милитаризация труда, по Троцкому, не могла быть проведена без революционной диктатуры и принудительных форм организации хозяйства. Вводился «общественно-нормированный труд на основе хозяйственного плана, обязательного для всего народа и, следовательно, принудительного для каждого работника страны».

В «диктатуре пролетариата» сам пролетариат, этот революционный гегемон, закабалялся, как обычный раб древнего мира, без права на освобождение. «Когда, — утверждал Троцкий, — мы говорим токарю Иванову: «Ты обязан работать сейчас на Сормовском заводе, если откажешься, то не получишь пайка», что это такое: экономическое давление или юридическое принуждение? На другой завод он не может уйти, ибо все заводы в руках государства, которое этого перехода не допустит. Стало быть, экономическое давление сливается здесь с давлением государственной репрессии».

И далее: «Репрессия для достижения хозяйственных целей есть необходимое орудие социалистической диктатуры… Рабочий… повинен государству, всесторонне подчинен ему… государство, прежде чем исчезнуть, принимает форму диктатуры пролетариата, т. е. самого беспощадного государства, которое повелительно охватывает жизнь граждан со всех сторон»[10].

На этой идейной базе милитаризации труда (с некоторой корректировкой) и была выстроена вся дальнейшая доктрина «сверхиндустриализации», которую потом в общих чертах реализовывал товарищ Сталин.

[1] См. книгу: Войтинский В. Годы побед и поражений. Книга вторая. Берлин, 1924.

[2] Троцкий Л.Д. Слабость как источник силы. 1909 г.

[3] Троцкий Л.Д.  Литература и революция.

[4] Троцкий Л.Д. Из приказа Председателя Революционного Военного Совета Республики Троцкого по экспедиционным войскам №100 Богучар 25 мая 1919 г., занимавшихся расказачиванием.

[5] Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Берлин, 1930.

[6] Троцкий Л.Д. Терроризм и коммунизм. М., 1920.

[7] Троцкий Л.Д. Терроризм и коммунизм. М., 1920.

[8] Троцкий Л.Д. Терроризм и коммунизм. М., 1920.

[9] Троцкий Л.Д. Терроризм и коммунизм. М., 1920.

[10] Троцкий Л.Д. Терроризм и коммунизм. М., 1920.

Источник фото: Лев Троцкий. You-Tube (Тайна мировой революции (ч-1)

Поделиться ссылкой: