ПУБЛИКАЦИИ

04.09.2017

«ОТНЯЛИ ЦАРЯ, ТАК ДАЙТЕ НАМ ПАТРИАРХА»

25 октября старого стиля 1917 года был совершен очередной государственный переворот. Демократическая Россия рассыпалась как карточный домик. По словам бежавшего тогда А. Керенского, «…никто, конечно же, и представить себе не мог ту форму политического садизма, в которую переродится большевистская диктатура». Поместный же собор Русской Православной Церкви в своем послании правительству еще в сентябре предупреждал: «Власть должна быть не партийной, а всенародной. А народно-русской может быть только власть, просветленная верой Христовой».
В первопрестольной шли бои. Юнкера выгнали большевиков из Кремля, в ответ те начали пушечной пальбой выживать из Кремля юнкеров. Утром в воскресенье 29 октября московский митрополит Тихон (Беллавин) направлялся к храму Христа Спасителя служить литургию. Снаряд разорвался совсем близко, едва не убив будущего патриарха. В храм из-за стрельбы не попали ни он, ни народ. Многие соборяне ходили по улицам, оказывали помощь раненым. 31 октября артиллерия красных прицельно бьет по Кремлю — дыры от снарядов в куполах храмов, крепостных башнях, стенах. Издевательски обстреляна икона Николая Чудотворца на Никольской башне. В этот день на Соборе несколькими турами голосования выбраны три кандидата на патриарший престол. За окнами — несмолкающий грохот, и сердца многих болезненно сжимаются от невероятного — кощунства над древними святынями России, уничтожения того, что составляет ее славу и величие.
Список кандидатов в патриархи возглавил архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), вторым был архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий). Третьим — митрополит Московский Тихон. В народе говорили: выбрали «самого умного, самого строгого и самого доброго» из иерархов. По воспоминаниям протопресвитера армии и флота о. Георгия Шавельского «архиепископ Антоний был, безусловно, талантливым человеком… обладал бойким умом и острым языком… Антоний стремился к патриаршеству как к манне небесной». Архиепископ же Арсений «возможности стать Патриархом ужасался и только молил Бога, чтобы «чаша сия» миновала его». Один митрополит Тихон отнесся к своему кандидатству безмятежно и благодушно: он во всем полагался на волю Божью. Даст Господь патриаршую власть, даст и силы понести эту ношу.
Если бы патриарха избирали, как изначально хотели, голосованием архиереев, то им, скорее всего, стал бы популярный архиепископ Антоний. Но соборяне решили доверить выбор Провидению — а для этого тянуть жребий. Все понимали: на первосвятителя будет возложен не просто груз ответственности, а тяжкий крест страдания за всю Церковь. Хотя власть большевиков в те дни еще не воспринималась как сугубо богоборческая — притеснения и разбой против Церкви не при большевиках начались. Но за расстрелом Московского Кремля, за той злобой, с какой была совершена расправа над сложившими оружие мальчишками-юнкерами, за равнодушием к крови на улицах ясно угадывалась тень чего-то ужасного, нечеловеческого, противоестественного, чего никто толком еще не осознавал.
Юнкера, расстреляв все патроны, сдались 3 ноября. В тот же день московский митрополит Тихон с небольшой группой соборян поспешил в Кремль, чтобы оценить масштаб разрушений. Это было рискованно, и сопровождавшие опасались за жизнь владыки, видя вокруг сплошные ужасы. Но митрополит был, как обычно, спокоен и на разнузданную солдатню не обращал внимания. Он подробно осмотрел все, что было порушено и изгажено новыми хозяевами страны: пробитый купол Успенского собора, повреждения Архангельского, собора Двенадцати апостолов, Чудова монастыря, выброшенные из древней Патриаршей ризницы драгоценные облачения и церковную утварь, похабные надписи на стенах и прочие непотребства. В обращении Собора к народу через две недели горько прозвучали слова: «На наших глазах совершается суд Божий над народом, утратившим святыню…».
После этого визита московского пастыря большевики закрыли свободный доступ в Кремль. Выбор патриарха поэтому должен был состояться в храме Христа Спасителя. Однако у запершихся в Кремле победителей все же выпросили чудотворную Владимирскую икону Богоматери, хотя и пришлось ее, по требованию, переносить скрытно, завернутой.
5 ноября храм Христа Спасителя ломился от народа, пришедшего услышать имя того, кто отныне станет его защитником и покровителем, «хоругвеносцем религиозных заветов», по выражению одного соборянина, живым воплощением Святой Руси, — имя одиннадцатого патриарха Московского и всея России. (Именно такой титул, «всея России», был принят на Соборе.) Перед литургией в алтаре храма митрополит Киевский Владимир написал имена трех кандидатов на одинаковых листках, свернул их в трубки и сложил в ковчежец, перевязал его тесьмой и запечатал печатью. Ковчежец затем был перенесен на столик перед алтарем, где простоял на виду у всех до конца литургии.
После службы и молебна о даровании России патриарха митрополит Владимир срезал с ковчежца тесьму и откинул крышку. Из алтаря вышел почитаемый старец Алексий, затворник из Зосимовой пустыни и соборянин, специально приглашенный, чтобы вынуть жребий. Он долго молился на коленях перед Владимирской иконой, стоявшей на том же столике. Народ, затаив дыхание, в нарастающем нервном напряжении ждал. Наконец старец поднялся и извлек из ковчежца свернутый лоскут бумаги. На нем стояло имя митрополита Московского и Коломенского Тихона. Огромный храм наполнился восторженными возгласами «Аксиос!» — «Достоин!»
Божья воля совершилась.
Ни один из кандидатов на той знаменательной службе в храме Христа Спасителя не присутствовал. Митрополит Тихон находился у себя, в подворье Троице-Сергиевой лавры на Самотечной улице, молился в церкви. Туда и отправилась немедленно делегация во главе с тремя митрополитами.
Со спокойствием и положенным достоинством, ничем не выдав своих чувств — а они не могли быть легкими, — владыка Тихон произнес древнюю смиренную формулу принятия новых обязанностей: «…благодарю, приемлю и нимало вопреки глаголю». Но сказанная им вслед за тем короткая речь была исполнена горечи, как, впрочем, и абсолютного доверия Отцу Небесному: «Ваша весть об избрании меня в патриархи является для меня тем свитком, на котором написано: Плач, и стон, и горе (Иез. 2:10)… Сколько мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении и особенно в настоящую тяжелую годину! Подобно древнему… пророку Моисею и мне придется говорить ко Господу: Для чего Ты мучишь раба Твоего? И почему… Ты возложил на меня бремя всего народа сего?.. Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка… Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня (Числ. 11:14). Отныне на меня возлагается попечение о всех церквах российских и предстоит умирание за них во вся дни… Но да будет воля Божия!»
Через две недели, 21 ноября, на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы владыка Тихон был возведен на патриаршую кафедру, пустовавшую 217 лет. Интронизацию удалось провести в кремлевском Успенском соборе. Большевистская комендатура разрешила «поповское мероприятие», но постаралась ограничить доступ в Кремль даже тем, кому были выданы пропуска от Собора.
В изуродованном соборе с пробитым куполом служили литургию. Избранника в торжественном облачении ввели в алтарь, на горнее место — возвышение с епископским троном. Трижды митрополиты Владимир и Платон брали его под руки и во имя Отца, Сына и Святого Духа сажали на патриарший трон. Затем Святейшего облачили в старинные одежды его предшественников — рясу святого патриарха Гермогена, уморенного голодом за противодействие польским оккупантам в Смутное время, а после литургии — в синюю бархатную мантию и белый клобук патриарха Никона. В руку владыка Тихон принял жезл митрополита Петра — главы Русской Церкви начала XIV в. После этого Святейший сел на патриаршее место посреди храма. То самое место, о котором так горячо говорил на Соборе митрополит Иларион (Троицкий), убедивший наконец даже маловеров в том, что Церкви нужен патриарх: «Зовут Москву сердцем России. Но где же в Москве бьется русское сердце? На бирже? В торговых рядах?.. Оно бьется, конечно, в Кремле. Но где в Кремле? В Окружном суде? Или в солдатских казармах? Нет, в Успенском соборе. Там, у переднего правого столпа должно биться русское православное сердце…».
После интронизации патриарха по древней традиции должен был состояться крестный ход вокруг Кремля, однако большевики запретили его. Все дальнейшее торжество свелось к «крестному ходику» из Успенского собора до Чудова монастыря. Но патриарх Тихон все-таки объехал Кремль на извозчике в сопровождении нескольких экипажей. При приближении первосвятителя люди теснились к нему, скидывали шапки, опускались на колени. Он благословлял их, окроплял святой водой. И все это почти в полном безмолвии. Даже красноармейцы обнажали головы, а кремлевская охрана не решалась окриками нарушить общее благоговение.
Вдовствовавшая два века Русская Церковь вновь обрела своего предстоятеля. Поместный собор совершил свое великое деяние. Народ получил духовного вождя, того, кто, как надеялись, объединит вокруг себя всю русскую землю и весь народ, кротким голосом утишит кровавые распри, станет молитвенным спасителем гибнущего государства. А то, что его молитва сильна и крепка, что пути патриарха в руках Божьих, стали понимать теперь и те, кто еще недавно истово противился возрождению патриаршества. Митрополит Евлогий (Георгиевский) вспоминал первое появление патриарха на заседании Собора: «С каким благоговейным трепетом все его встречали! Все — не исключая «левых» профессоров… Когда… патриарх вошел, все опустились на колени… В эти минуты уже не было прежних несогласных между собой и чуждых друг другу членов Собора, а были святые, праведные люди, овеянные Духом Святым, готовые исполнять Его веления…»
Восстановление патриаршества произошло в России как нельзя более вовремя. Ход истории показал, что патриарх Тихон оказался именно тем человеком, который сумел провести Церковь между Сциллой и Харибдой — спасти от разрушения безбожниками извне и отвести угрозу саморазрушения через расколы. Без его удерживающей и направляющей воли, без его смирения перед тем, что должна была испытать вся Россия по воле более высокой, Божьей, без его личной стойкости, без его любви, наконец, не делившей паству на белых и красных, а себя готовой принести в жертву, — без всего этого большевикам понадобилось бы гораздо меньше усилий и ухищрений, чтобы сначала расколоть Церковь, а потом одним махом добить.

Наталья Иртенина

ВЕРНУТЬСЯ В РОССИЮ, ПЕРЕДОВИЦА

Нашли опечатку или ошибку на сайте? Выделите её и нажмите одновременно клавиши «Ctrl» и «Enter».