ПУБЛИКАЦИИ

21.07.2017

ПОСТМОДЕРНИЗМ КАК ОРУДИЕ ВСЕМИРНОГО РАЗРУШЕНИЯ. Часть 1. Культура нуждается в защите

— Вот что, старина, всякий раз, как тебя попросят что-либо объяснить, ты, не торопясь, молча зажги свою трубку, выпусти облако дыма в лицо любопытному и произнеси эти вот простые слова: «А видели вы когда-нибудь, как течет река?»
— А что это должно означать?
— Ровным счетом ничего, — сказал Глэз. — Именно поэтому твой ответ покажется всем необычайно значительным.

Андре Моруа. Рождение знаменитости

Поговорим об экологии культуры. Очень многозначный термин – экология. С одной стороны, это наука, которая изучает взаимодействия живых организмов между собой и с окружающей средой. Но с другой, – пусть это и не совсем верно – большинство населения ставит знак равенства между понятиями «экология» и «защита окружающей среды». Сегодня технический прогресс привел планету на грань глобальной экологической катастрофы. Можно сказать, что тот же самый технический прогресс стал причиной и катастрофы культурологической.
«В мнимом овладении окружающей средой крылась коварная уловка. Люди перестали доверять своей природе, отказались от развития и совершенствования духа. Вооружившись камнем, молотком, плугом, они обратили свой взор на внешний, а не внутренний мир. Постоянно совершенствующаяся техника породила иллюзию возможного порабощения природы. Жаждущий познания и власти, западный человек в конечном счете создал техническую цивилизацию, которая грозит человечеству полной катастрофой, истощением духовных ресурсов, исчезновением самой жизни [курсив мой – М.З.]».
Необходимо сразу оговориться, чтобы избежать обвинения в тенденциозном и одностороннем изображении состояния современной культурной сферы. Безусловно, в наше время порой ставятся наполненные глубоким смыслом спектакли, открываются высокохудожественные выставки, пишутся замечательные книги и прекрасные музыкальные произведения. Но речь пойдет не о них. Расследуя преступление, следователь забывает, что законопослушных граждан априори больше, чем преступников; разбираясь в причинах недуга больного, врач абстрагируется от окружающих его здоровых людей. Анализируя «историю болезни» культуры, придется оставить за скобками все проявления здорового духа, сосредоточится на «болезнетворных вирусах» и нарисовать довольно мрачную картину.
Как природе необходима защита человека от деятельности человека же, так и культура ныне нуждается не столько в потугах к дальнейшему развитию (прогрессивное ли это развитие или нет – вопрос остро дискуссионный), сколько в защите того ценного, что было веками накоплено человечеством в области «истории духа». При этом рассматриваемая проблема неразрывно связана с болезненным на сегодняшний день вопросом взаимоотношения – в самом широком спектре – общества и религии.
Начать придется издалека, и сконцентрироваться на процессе постепенного освобождения человека от влияния религии, казавшегося незыблемым. «Начиная с эпохи Возрождения, начался мощный процесс секуляризации, который олицетворяет разрыв с традиционным христианством. Сегодня многие социальные критики показывают отрицательные последствия этого процесса. Секуляризация привела к кризису личности, процессам дегуманизации. Она породила псевдохристианские секты. Культура постмодерна по своим основным мировоззренческим принципам является антихристианской культурой».
Концептуальный же поворот Европы в сторону безбожия произошел во второй половине XIX века. В качестве весьма показательного примера размежевания не только позитивистской науки и религии, но и религии и искусства, можно привести отношение подавляющего большинства светского «просвещенного» общества к принятию духовного сана Ференцем Листом, композитором и исполнителем с мировым именем – как бы мы сейчас сказали, деятелем культуры.
Тогда в адрес Листа посыпался целый шквал насмешек. «Только умалишенные могут всерьез желать отойти от светской жизни. Лист сошел с ума», – говорили одни. «Это театральщина и эпатаж. Он хочет лишний раз заставить говорить о себе, привлечь к себе внимание», – вторили им другие (очень современная оценка, не правда ли?). Характерные строки о том, как воспринимали личность Листа современники, оставил П.И. Чайковский: «Человек он в душе добрый и один из немногих выдающихся художников, в душе которых никогда не было мелкой зависти, склонности мешать успехам ближнего <…>, но зато он слишком иезуит, чтобы быть правдивым и искренным [курсив мой – М.З.]». Даже самые близкие Листу люди были не в состоянии его понять. Эмиль Оливье, зять композитора, назвал его поступок «духовным самоубийством», в то время как друг и единомышленник «по цеху» Рихард Вагнер с сарказмом интересовался, «насколько же должны быть велики грехи Листа, если он может искупить их только вступлением в духовное сословие».
Разъедаемая коррозией «просвещения», Церковь теряла свои позиции. Начинали набирать силу идеи, которые впоследствии мы станем в широком смысле называть либеральными, демократическими. Во главу угла ставится не Бог, а человек, стремящийся к освобождению личности от любых пут, в том числе и религиозных. Неудивительно, что в среде своих современников, исповедующих «религию искусства», Лист с его искренней верой в Бога не находил понимания.
Однако «религия искусства» – это еще лишь робкая «проба пера», так сказать, предчувствие постмодернизма, нашедшее в то время отражение в трудах целого ряда философов.
Во второй половине XIX века, русский философ Константин Николаевич Леонтьев (1831 – 1891), прекрасно осознавая опасность начавшихся в Европе процессов либерализации, стремления к достижению социального, полового и т.д. равенства и ослабления роли религии в обществе, вывел понятие «среднего европейца», «среднего человека», другими словами представителя «агрессивной серости», для которого потребности тела превалируют над потребностями души. «Средний европеец» видит смысл своей жизни в бесконечном отстаивании своих прав и свобод, совершенно игнорируя при этом какие бы то ни было обязанности со своей стороны; его идеал – технический прогресс, делающий жизнь как можно более удобной, а также достижение личного богатства. Религиозные ограничения воспринимаются им как посягательство на «свободу совести» и возмущенно отвергаются. Его интересует только его собственное «Я».
В своей работе «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения» (1888) Леонтьев писал: «Мы видели, что эти люди прежде всего не знают и не понимают законов прекрасного, ибо всегда и везде именно этот средний тип менее эстетичен, менее выразителен, менее интенсивно (т. е. высоко) и экстенсивно (т. е. широко) прекрасен, менее героичен, чем типы более сложные или более односторонне крайние [курсив мой – М.З.]. Объективировать себя самого как честного труженика и буржуа в общий идеал грядущего ни кабинетный ученый, ни вообще образованный человек среднего положения и скромного образа жизни не должен; это не научно именно потому, что оно не художественно».
Следовательно, «средний европеец», в первую очередь, противопоставлен всему художественному, другими словами, эстетике искусства.
Далее Леонтьев резюмирует: «однообразие лиц, учреждений, мод, городов и вообще культурных идеалов и форм распространяется все более и более, сводя всех и все к одному весьма простому, среднему, так называемому “буржуазному” типу западного европейца [не эту ли картину мы в точности наблюдаем сегодня под влиянием всемирного глобализма? – М.З.]; смешение более против прежнего однообразных составных частей вместо большей солидарности ведет к разрушению и смерти (государств, культуры)».
Однако еще раньше, в 1875 году, в своем, пожалуй, главном и основополагающем труде «Византизм и славянство» Леонтьев уже давал рецепт, позволяющий избежать смерти культуры, – русской культуры! Византизм олицетворял для Леонтьева то, что мы сегодня называем «Русский путь». Основа его – православная вера. «Византийский образ Спаса осенял на великокняжеском знамени верующие войска Димитрия на том бранном поле, где мы впервые показали татарам, что Русь Московская уже не прежняя раздробленная, растерзанная Русь! Византизм дал нам всю силу нашу в борьбе с Польшей, со шведами, с Францией и с Турцией. Под его знаменем, если мы будем ему верны, мы, конечно, будем в силах выдержать натиск и целой интернациональной Европы, если бы она, разрушивши у себя все благородное, осмелилась когда-нибудь и нам предписать гниль и смрад своих новых законов о мелком земном всеблаженстве, о земной радикальной всепошлости! [Курсив мой – М.З.]».
Что же касается Европы, то состояние ее плачевно: «Для ниспровержения последних остатков прежнего государственного строя Европы не нужно ни варваров, ни вообще иноземного нападения: достаточно дальнейшего разлития и укрепления той безумной религии эвдемонизма, которая символом своим объявила: “Le bien-etre materiel est moral de l'humanite”».
При этом «граница невозврата» для Европейской цивилизации проходит, по Леонтьеву, именно через религиозный и эстетический аспекты (с приоритетом религиозного). «Реализм очень прост, ибо он даже и не система, а только метод, способ: он есть смерть предыдущих систем. Материализм же есть бесспорно система, но, конечно, самая простая, ибо ничего не может быть проще и грубее, малосложнее, как сказать, что все вещество и что нет ни Бога, ни духа, ни бессмертия души, ибо мы этого не видим и не трогаем руками. <…> Материализм, с своей стороны, есть последняя из систем последней эпохи: он царствует до тех пор, пока тот же реализм не сумеет и ему твердо сказать свое скептическое слово. За скептицизмом и реализмом обыкновенно следует возрождение: одни люди переходят к новым идеальным системам, у других является пламенный поворот к религии. И метафизика, и религия остаются реальными силами, действительными, несокрушимыми потребностями человечества. Тому же закону подчинены и государственные организмы, и целые культуры мира. И у них очень ясны эти три периода: 1) первичной простоты, 2) цветущей сложности и 3) вторичного смесительного упрощения».
По Леонтьеву, Русская цивилизация еще сравнительно «молода» и имеет право на будущее; век Европейской цивилизации подошел к концу. Таким образом, к 1890-м годам именно в России сформировалась философская концепция «заката Европы», основанная на анализе культурологических аспектов. Впоследствии она была поддержана уже западными историософами, среди которых, в первую очередь, выделяется фигура Освальда Шпенглера (1880 – 1936) с его монументальным трудом «Закат Европы» (1918–1922).
Здесь следует сделать одно отступление. Парадоксально, но знакомое каждому образованному человеку название несет в себе принципиальную ошибку перевода. Шпенглер предрекает Европе – Западу – не закат, а гибель: Der Untergang des Abendlandes. Можно провести параллель с такой же принципиальной ошибкой, связанной с традицией перевода на русский язык названия музыкальной драмы Рихарда Вагнера Götterdämmerung, известной нам сегодня как «Гибель богов». В России довольно долго переводили это название также и как «Закат богов», и как «Сумерки богов». Последний вариант является единственно правильным и в философском, и непосредственно в переводческом смысле: нем. Dämmerung буквально переводится как «сумерки, вечерние сумерки, рассвет, предрассветный полумрак», т.е. это и закат, и рассвет одновременно. Ведь если бы Вагнер, серьезно интересовавшийся филологией, хотел подчеркнуть трагическую составляющую сюжета, он бы напрямую использовал в названии, аналогично Шпенглеру, Untergang – гибель, или Tod – смерть. Но он остановился на Dämmerung, а значит, переводить название музыкальной драмы как «Гибель богов» никак нельзя. Это значит не понимать глубинный скрытый смысл, заложенный в сюжете композитором: смерть одновременно является возрождением. Т.е. Вагнер оставляет надежду; Шпенглер – нет!
Что же касается перевода Abendlandes (букв. «вечерние земли») не как «Запад», а как «Европа», то это как раз вполне понятно и оправданно: таким образом подчеркнута «преемственность» концепции Шпенглера от «среднего европейца» Леонтьева да и всего традиционного противопоставления «Россия и Европа». При этом следует обязательно учитывать, что термин «Европа» употребляется не как географическое понятие, а как культурологическое – Западный мир (по аналогии с Русским миром), т.е. к «Европе» в данном случае относится и «цивилизация США».
Однако с точки зрения современного человека точный перевод книги Шпенглера – «Гибель Запада» – звучит куда как актуальнее и злободневнее.
Итак, Шпенглер, как и Леонтьев, предрекает гибель Европейской цивилизации. Характерно, но даже сам термин «цивилизация» употребляется Шпенглером в значении «кризисного исхода», «последней стадии» умирания культуры. «Противоположность культуры и цивилизации – главная ось всех Шпенглеровских размышлений. Культура? – это могущественное творчество созревающей души, – рождение мифа, как выражения нового богочувствования, – расцвет высокого искусства, исполненного глубокой символической необходимости, – имманентное действие государственной идеи среди группы народов, объединенных единообразным мирочувствованием и единством жизненного стиля. Цивилизация – это умирание созидающих энергий в душе; проблематизм мирочувствования; замена вопросов религиозного и метафизического характера вопросами этики и жизненной практики. В искусстве – распад монументальных форм, быстрая смена чужих входящих в моду стилей, роскошь, привычка и спорт. В политике – превращение народных организмов в практически заинтересованные массы, господство механизма и космополитизма, победа мировых городов над деревенскими далями, власть четвертого сословия. Цивилизация представляет собою, таким образом, по Шпенглеру неизбежную форму смерти каждой изжившей себя культуры. Смерть мифа в безверии, живого творчества в мертвой работе, космического разума в практическом рассудке, нации в интернационале, организма в механизме».
Попробуем выделить основные черты «последних времен», которые будут, кстати, практически общими и по Леонтьеву, и по Шпенглеру. В первую очередь, это атеизм и материализм. Во-вторых, технократия, стремление к материальному благополучию. В-третьих, разрушение, распад традиционных форм искусства.
«Оскудение религиозного чувства, распад монументальных форм искусства во всяческого рода импрессионизме и эстетизме, утрата органического чувства бытия, бесконечный проблематизм жизни, подмененной россыпью мертвых переживаний, обезличенье человека механизмом, превращение его души в накипь его профессий, смерть нации в космополитизме, – вот задолго до Шпенглера указанные черты перерождения культуры в цивилизации».
В ХХ век человечество – все «цивилизованное» человечество! – вступило с полным багажом вышеназванных признаков «перерождения культуры в цивилизацию». Различные культурные стили – пресловутые «-измы» – сменяли друг друга с поразительной быстротой (по сравнению с периодами господства в искусстве, к примеру, классицизма или романтизма). Само время ускоряло свой бег – нет ли в этом ускорении символической картины стремительного падения в пропасть? Религия фактически уже окончательно сдала свои позиции, перестала быть обязательной частью жизни общества. А, как известно, между Богом и дьяволом третьего не дано...
Наступала эпоха, состояние постмодернизма.
«А XX век особый. Это уже открытое восстание против традиции на всех уровнях жизни, включая религию и искусство. Русский философ Иван Ильин не случайно назвал XIX век веком демонизма, а XX – веком сатанизма. В XIX столетии шло это брожение в умах и душах, но демоническое начало, о котором пишет Ильин, тогда скорее романтизировалось. А двадцатое столетие с самого начала заявило о себе словами Маяковского: “Вместо вер — в душе электричество, пар”. Это восстание против всей традиции человечества. Начался массовый отход от веры. Авангард в искусстве XX века нельзя назвать стилем, это – антистиль. <…> Сегодня мы живем во времена постмодернизма, самого лукавого и скверного эпохального антистиля искусства и жизни. Его интонация – глумливая, ерническая. <…> Критерием искусства стала эклектика. Термин, ранее имевший негативное значение, в постмодернизме принят как хвалебный. Выражением лукавого бытия стала вертлявая интонация искусства и жизни. Она учит человека разболтанности. Для чего? Чтобы человек был подготовлен принять антихриста, чтобы в вихре относительности разучился отличать истину от лжи, красоту от безобразия, добро от зла».

Мария Залесская
Историк, музыковед, биограф Р. Вагнера и Ф. Листа, первый заместитель главного редактора издательства «Молодая гвардия»

ИСТОРИЯ, ПЕРЕДОВИЦА

Нашли опечатку или ошибку на сайте? Выделите её и нажмите одновременно клавиши «Ctrl» и «Enter».