ПУБЛИКАЦИИ

01.09.2017

Трифонова дружина. Рассказ Натальи Иртениной о защите православия царем Федором Иоанновичем

Над Печенгской губой, что на краю русских земель и ледовитого моря-океана, во мгле полярной ночи стояли серые дымы. Их не могли прибить к земле ни ветер, ни снег. Тонкие струйки вились из обгорелых руин деревянной крепости, свивались над пожарищем в столбы, поднимаясь до неба. Плотный запах гари объял заснеженные просторы.
Сотня служилых людей во главе с воеводой Степаном Благово, прибывшая из Колы, вошла внутрь сгоревшей крепости в мрачном, подавленном молчании. Темные развалины и груды головешек, оставшихся от монастырских построек, накануне присыпало снегом. Не уцелело ни единого амбара или иного строения, ни внутри стен, ни снаружи — финская чудь из Каяни выжигала монастырь тщательно. Меж руин живые чуть не на каждом шагу натыкались на мертвых, укрытых снежным саваном. Безмолвие смерти разрывал лишь скрип рыхлого снега под ногами людей.
Только трое монахов копошились на пожарище. Они вернулись из тундр, где жили на озерном послушании, ловили рыбу. Со слезами и молитвами чернецы собирали убитых, укладывали рядами возле остова церкви. Больше всего мертвых лежало под развалинами храма и вокруг. Кольские служильцы встали на разбор церковной руины — скидывали горелые бревна, расчищали, выносили тела. Много было порубленных — без ног, рук, будто работал мясник. Отсеченные головы, спекшиеся в огне, монахи клали отдельно.
Отряд стрельцов отправился к торговому селению в Трифоновом заливе. Через несколько часов они вернулись, рассказав о сожженных домах, разбитых топорами лодьях и карбасах у пристаней, о спаленной Успенской церкви. После пожара каянцы разворошили храм — выдергивали остатки напольных досок, точно искали что под ними. Монахи, услышав, схватились за головы. Под спудом в той церкви был погребен старец Трифон, монастырский родоначальник, сам пожелавший лечь в ней по смерти. Искать там можно было только его могилу. Нашли ли, окаянные? Служильцы успокоили: разрытой земли не видели. Храм большой, где копать, каяне не знали. При церкви жили два старца, дряхлый священник Иона и его служка Герман. Оба исчезли. Других людей в торговом селе на зиму не оставалось.
Аверкий Палицын, потрясенный и придавленный к земле бедой, сгорбившийся, как старик, подсказал Благово допросить заново пленного каянца, воеводку Кавпея, взятого в бою у Колы. Для чего так зверствовали, вымещали злобу даже на убитых, рассекая на части тела? Зачем искали гроб Трифона? Осквернить мертвые кости?
Воеводка Кавпей, смирившийся с участью смертника, перестал упрямиться и рассказал об обете кровной мести, который взял на себя вожак финской чуди Пекка Весайнен. Еще год назад он узнал от датского посланца Симона ван Салингена историю атамана русских ватажников, давным-давно грабивших финские селения в Каяни. Когда-то они убили деда Пекки и сожгли его родовую деревню. Много лет спустя Салинген, промышлявший тогда торговлей на Мурмане, сам слышал рассказ о себе того атамана, который стал монахом Трифоном и построил монастырь на Печенге. Пекка поклялся отомстить. Но настоящее бешенство у него вызвала гибель двух его сыновей и другой родни от русских сабель этой осенью, когда воевода Колтовский прошел мечом по Каянской земле. Даже кровь сотни монахов не насытила Пекку, и он, обезумев, ринулся брать почти голыми руками Кольский острог. Но поплатился за свою бездумную ярость…
Помалу к погибшему монастырю стягивались лопари и поморы из дальних погостов, куда воевода рассылал казаков для дозора и оповещения. Еще в двух местах каянские разбойники вырезали людей — мужиков, баб, отроков. На Паз-реке, где строили и чинили монастырские корабли, и у соляных варниц в Волоковой губе. Из этих сведений стал виден путь, которым шли лиходеи: к морю на лыжах вдоль Паз-реки, оттуда на монастырских карбасах через Варяжский залив с заходом в Волоковую. Лихое предприятие, хитро задуманное и исполненное. С моря зимой никто не ждет врага. Даже если б крепость, как прежде, охранял воинский отряд, нападение все равно было б внезапным, ошеломительным.
Но каяне знали, что монастырь защищен только стенами и опасаться им нечего.
Сторожевой наряд, возвращавшийся в карбасе из Волоковой губы, снял с островка в море против обители спасшегося от резни монаха. Ослабевшего с голоду, сотрясавшегося от кашля чернеца внесли на руках в шатер воеводы. Горюя и плача, он поведал о том, как все случилось.
Каяне пришли тайно три с лишком седмицы назад. В тот день их не видел никто, кроме живших при церкви у торговых пристаней двух старцев, Ионы и Германа. Но из обители за пять верст заметили зарево пожара, побежали туда. Зрелище устрашило: зарезанные старцы в снегу, догорающая церковь, порубленные лодьи. И никого вокруг, кто мог бы совершить это злодейство. Игумен Гурий велел перенести тела старцев в монастырь и запереть наглухо ворота. В Колу к воеводе отправились на оленях двое гонцов из послушников-лопарей.
— Не было никого, — удрученно сообщил Благово. — Перехватили их, видно.
Еще седмицу о разбойниках не было ни слуху ни духу. А на восьмой день они открыли ворота и вошли в монастырь.
— Как это — открыли?! Для чего игумен не выставил сторожу?! Почему работных и послушников не вооружил?
— Сторожа на вратах стояла, — заверил спасшийся. — Закололи их сподтишка, каян впустили.
— Кто?! Изменник в монастыре был?
— Иуда был. Седмицу выжидал, чтоб сподручнее дело провернуть, с каянами, видно, неким образом сносился. А кто неведомо.
Ворвавшиеся в обитель разбойники стали крушить мечами и топорами всех, кто попадался на пути. Большая часть братии была на службе в церкви. Никто не побежал, не ослушался игумена Гурия, продолжившего молитвенное пение. Только один рванулся прочь из храма, и за ним дверь заперли изнутри на засов. Этот один в страхе бежал к крепостной башне, из нее выбрался на боевой ход. Разбойники уже ломились в храм, били топорами церковную дверь. Беглец залез на заборола стены и прыгнул в сугроб, не оглядываясь заспешил в тощий лесок, разделявший монастырь и речку Княжуху. Там просидел в снегу под сосной много часов, в ужасе прислушиваясь к крикам из обители. По голосам узнал — каянцы яростно мучили отца дьякона и игумена Гурия.
— О чем пытали?
— Не иначе о монастырской казне.
Проведя морозную ночь в лесу, беглец вспомнил об острове в губе, где стояла рыбачья хибарка. Он прокрался к пристаням и увел один из карбасов, на которых пришли каяне. С острова же пустил лодку прочь, чтоб не выдала его. Жил там, боясь разводить огонь, изгрыз запас сушеной трески, заедал снегом. Слушал, как финская чудь буйно праздновала свое люторское Рождество. Видел, как на десятый день над обителью взметнулись огненные языки. Каяне ушли, забрав три карбаса с награбленным добром. Впрягли в них, как оленей, плененных работных мужиков…
Для отпевания убитых не было попа. Воевода отправил гонцов за кольскими священниками. Меж тем к монастырю примчали на оленях лопари из пазрецкого погоста. Попросились к воеводе, подогнали к его шатру санки-кережку, скинули шкуру, предъявив покойника. На груди у мертвого лопина лежала привязанная серебряная чаша-потир из церковной утвари.
— Вот кто пустил чудь в маныстар. Черна душа у этого Эвана. Взял крест, а старым богам кланялся. Смотрел, кто больше даст, Бог на кресте или сейд. Чудь на своем пути встретил, сговорился. В маныстар от них пришел, жил. Потом позвал и ворота открыл. За свое черное дело взял эту чашу — украл у аччи Трифона.
— А помер-то сам, что ли? — мрачно недоумевал воевода.
— Сам он не хотел помирать, — сурово ответили лопари.
Затем они рассказали, как видели в темном небе стаю белых птиц, пролетевших над их погостом в тот самый день, когда чудь убивала монахов и монастырских слуг. А когда солнце зимой спит и совсем не выходит, никаких птиц в небе не бывает. Рассказ лопарей навел на всех слышавших его глубокую задумчивость.
Аверкий Палицын больше, чем о погибших, скорбел об уничтоженной крепости, о загубленном государевом деле, в которое когда-то вложил так много себя. Не находил ответа — почему все сложилось так, словно рубежная крепость была не крепость с оружейным запасом, а убогая деревенька? И изменник вовремя нашелся, и спешные гонцы в пути до Колы сгинули, и монастырские люди, среди которых немало было привычных к оружию, не попытались дать отпор. Будто сам Господь благоволил каянам в их разбое.
Он спросил об этом спасшегося монаха, подсев к нему на обугленное бревно.
— Были горячие головы… были. Когда душегубы уже в обители злодействовали, брат Амвросий просил игумена Гурия благословить его и иных на бой с разбойниками. Амвросий этот был велик телом и силой. Прежде, до монастыря-то, он в боярских детях служил, под соловецким воеводой. Поморье от той же финской чуди отбивал, на Каянь с войском ходил. Из мира ушел, горюя по своей несбывшейся любви…
— Что ж игумен-то?.. — торопил Палицын.
— Не благословил. Ни инокам, ни послушникам, ни слугам, ни мирским богомольникам, которые тут зимовали.
— Да почему?!
Монах тяжко вздохнул.
— Преподобный отец наш Трифон на смертном одре перед всей братией предрек все это. Со слезами говорил, мол, тяжкое искушение будет вам и от меча многие погибнут, а вы не ослабевайте духом, молитесь Богу, от Него спасение и вечная жизнь. Разумеешь ли сие? Трифон будто сказал: можно будет принять мученье и венец от Христа, только для этого надо дух крепить. Кто знал про себя, что слаб, тот из обители давно ушел. Остались те, которые выбрали венцы мучеников. Когда же каяне напали, многие, кто был в церкви, смутились и устрашились. Игумен Гурий напомнил им, не дал смалодушничать и лишиться венцов. — Монах заплакал. — Сорок два инока и более полусотни прочих Христу наследовали. Один я струсил, окаянный, убежал от спасения своего…
Оставив его, Палицын направился к воеводе.
— Отдай мне, Степан Федорович, пленного разбойника, — попросил, надрывая сердце.
— На что он тебе? — хмуро удивился Благово.
— Сам казню его.
— Легче тебе от этого станет?
— Отдай, Степан, Христом Богом прошу.
— Не отдам. Казакам велю прирезать. А тебе не надо руки марать… Тут дело святое совершилось. Не погань его дурной местью. Слышь, Аверкий? Не погань себе душу.
Опустошенный и печальный, Палицын ушел на обледенелый берег губы, уселся на днище перевернутого монастырского карбаса. Размышлял: смог бы он так — надев монашью рясу, отринув мир, выбрать вольное мученье, доверить себя Христу, не побежать прятаться или по служилой привычке хвататься за меч?
Он вспомнил последние слова старца Трифона, которые тот с улыбкой сказал при прощании семь лет назад: «Не торопись ко мне в следующий раз…»
А ведь мог месяцем раньше приехать сюда, на Печенгу. Осеннее беспутье задержало…

* * *

Тяжелые русские пушки взламывали каменные стены града Ругодива — ливонской Нарвы и соседнего, через реку, Ивангорода. От адского рычания бомбард закладывало уши, земля сотрясалась под ногами. Бурыми дымами заволокло низкое зимнее небо, обе крепости, русский стан с царским шатром посредине. Осажденные свеи отстреливались из своих кулеврин, но тем было не сравниться с мощными глотками многопудовых московских пушек, изрыгавших огромные стенобойные ядра.
Царь и великий князь всея Руси Федор Иванович пришел на свейские рубежи отбивать у давнего неприятеля русские земли и грады, утерянные в прошлой войне его отцом, государем Иваном Васильевичем Грозным.
Из Москвы царское войско тронулось в путь на Великий Новгород в середине декабря. Перемирие со свеями истекало в январе. Однако каянская чудь уже полгода как воевала на русских северных землях в полную силу. Свейский король Юхан, толкавший своих финских данников на разбой в Поморье, исподтишка начал войну до срока, и вина за уже пролитую кровь, русскую и каянскую, была на нем.
Шурин Борис Годунов мог бы и не упрашивать венценосного сродника возглавить войско для поднятия духа ратников. Тихий, не любивший войн Федор, никогда прежде не водивший полки, а только провожавший в походы отца, в этот раз ни за что не остался бы в московских палатах. После разгрома каянами монастыря в Кандалакше, что на Белом море, это было дело чести и христианской совести государя. Если царь не встанет на защиту Церкви, то и Бог не убережет его царство.
Уже в Новгороде ямской гоньбой из Поморья получили новую бедственную весть о разбое на Ледовитом океане, на Мурманском берегу. Гибель печенгского Трифонова монастыря, одного из крупнейших на севере, державной опоры на краю холодного океана, больно уязвила царя. Свеев должно было примерно наказать. После ливонской войны они мнят московское царство ослабевшим и безвольным, грезят откусить от него корельские и поморские земли. Не только их не получат, но и тех русских городов, которые уже навечно числят своими, лишатся! Бог поможет одолеть нечестивых.
Войско в тяжкой силе выступило из Новгорода во второй половине января. Через несколько дней осадили крепость Ям и внедолгую сломили сопротивление сидевших там свеев. Вскоре были уже под Ивангородом и Ругодивом. Развернули осадное кольцо, подкатили под стены бомбарды. По округе распустила огненную войну татарская конница.
Воеводы, командовавшие полками, растолковали государю, что с этими крепостями столь же легко, как с Ямом, не справиться и на скорое взятие нельзя рассчитывать. Нельзя так нельзя. Вверив все предприятие Божию промыслу, Федор занялся тем, что хорошо умел и чем единственно мог быть полезен на войне — молитвой.
Под невыносимый пушечный гром в совершенном одиночестве стоял на коленях перед походной божницей в своем шатре и просил, чтоб ему исправить и довершить то дело, которое начал, но с которым не справился батюшка, — одолеть свеев, вернуть русских людей вместе с землями в свое отечество, утвердить Русь на Варяжском море.
Утомившись, ложился ненадолго. Отдохнув, продолжал. Редко кто тревожил. Война шла своим чередом, в свейских укреплениях продалбливали пушками бреши.
На второй день пальбы у царского ложа появился старец в монашьем облачении, седой, высокий и крепкий, с начальственным посохом.
— Вставай-ка, царь-государь. Оплошно твои слуги поставили шатер.
Федор, очнувшись от дремы, поднялся на ложе и удивленно рассмотрел непонятного гостя. Вблизи и монастырей-то не было, а в шатер бы и не пустили запросто так неведомо кого. По крайности, разбудили бы и оповестили.
— Кто ты, отче? — Он нимало не встревожился и не рассердился на тех, кто должен был сторожить его покой.
— Запамятовал ты меня, государь. Ведь мы с тобой видались в Москве, когда ты еще юн был. Ферезею с орлами со своего плеча мне подарил, чтоб ее на ризу переделать.
— Помню про дареную ферезею, — кивнул Федор. — Только ведь я ее блаженному Трифону, печенгскому начальнику в дар отдал. А он семь лет как Богу преставился.
— А ты приглядись-ка, царь-государь. Не он ли — я?
Федор встал во весь свой небольшой рост и оказался старцу едва по плечи. Всмотрелся в него внимательными, близко посаженными очами.
— Впрямь ли ты Трифон, отче?! — затрепетал, узнавши. Хотел было коснуться его, но не решился. Виновато потупился. — А обитель твою я не уберег. Разорили ее каянцы. Из всех богомольцев, которых ты собрал в ней, души мечом исторгли.
— Знаю. Сам все те души встретил и собрал. Со мною они теперь, моя дружина. Не печалься. Надобно было сему исполниться.
— А я ведь, отче, не велел твой монастырь на прежнем месте из пепла подымать. Опасное для иноков то место. Пускай лучше в Коле отстроят, в остроге, так-то надежнее. Укоришь меня за это?
Федор поднял на старца ищущий, взволнованный взор.
— Не печалься, — повторил тот. — Господь не оставит жезла нечестивых на святом месте. А место то свято отныне. Обитель там в свое время встанет, новые богомольцы соберутся… Дай-ка мне свою руку, царь-государь. Слишком близко твой шатер к вражеским пушкам поставили.
Федор не без трепета подал преподобному руку и ощутил его живое теплое касание. Вслед за гостем он вышел из шатра. Четверо рынд с топориками наперевес, стоявшие по обе стороны входа, словно и не заметили ни старца, ни государя. Федор не успел оглянуться на сторожей, как уже очутился в десятке шагов от них. Трифон отпустил его. В тот же миг прилетевшее со свистом ядро пробило шатер и с грохотом обрушилось внутри. Поднялись ужасные крики, перед глазами Федора все замельтешило, забегало — рынды, ближние бояре, шурин, конюший Борис Годунов с перекошенным лицом, молодой князь Мстиславский, старый Хворостинин, прочие воеводы. Кто-то, не узнав царя, толкнул его в страшном заполохе, и Федор не устоял, сел в снег.
Он оглянулся и не увидел старца. Тот, сделав свое дело, пропал. На душе у царя было тепло, покойно. Немного удивленно он смотрел на мятущихся вокруг людей и не мог понять, отчего они так сильно напуганы и без умолку кричат.
Наконец-то, когда выяснилось, что шатер пуст и ядро не убило царя, его заметили. Подняли с сугроба, снова кричали, перебивая друг дружку. Пережитый страх на лицах мешался с радостью о спасенном государе. Борис, слишком громкий от волнения, проорал над самым ухом, что свейское ядро ударило прямо в царское ложе.
Федор лишь улыбался, как блаженный…

Наталья Иртенина

ИСТОРИЯ, ПЕРЕДОВИЦА

Нашли опечатку или ошибку на сайте? Выделите её и нажмите одновременно клавиши «Ctrl» и «Enter».