• 0
    Корзина

ПУБЛИКАЦИИ

13.01.2018

Звонкое имя — Молоди. О романе Дмитрия Володихина «Смертная чаша»

Кто только не пишет у нас исторические романы. В лучшем случае это писатели, глубоко увлеченные историей, не один год посвятившие книжно-историческим раскопкам. В худшем те, для кого история — средство личного маркетинга и пиара, поле для удовлетворения фантазийно-графоманских амбиций, когда на выходе читатель получает что-нибудь забористое, вроде «спецназа Дмитрия Донского» или «чекистов Иоанна Грозного».
Ну а так чтобы исторический роман вышел из-под пера профессионального историка, доктора наук и профессора, досыта наглотавшегося в своей жизни архивной пыли, не один пуд соли съевшего при написании научных монографий и статей, научно-популярных книг и учебных пособий, — это редкость. При том, если историк — специалист по эпохе Московской Руси, чтобы роман этот оказался не из жизни далеких американских индейцев или трудноразличимых из окошка старомосковского терема полуденных скифов, а точнехонько о временах Иоанна Грозного — такой случай уж и вовсе редкость редкая.
Роман Дмитрия Володихина «Смертная чаша» (М.: «Вече», 2017) как раз такая вещь.
Когда соединяются в одном лице профессионализм ученого и дар писателя, для окружающих естественно ждать соответственных плодов такого союза. Однако историк Володихин очень долго подбирался к своему единственному на данный момент роману, чей хронотоп отвечает его специализации. Легкость и изощренность пера были прежде испытаны и натренированы на одиннадцати романах, из которых лишь два могут удовольствовать читателя со склонностью к историческим перипетиям. Один посвящен древнему Шумеру, другой — Белому делу Гражданской войны, оба — с большой примесью мистики и приемов фантастики.
Давным-давно автор этих строк в личном разговоре спросила Дмитрия Михайловича, не хочет ли он писать романы из истории Московской Руси. Мой собеседник ответил тогда в том смысле, что роман о русском Средневековье публике будет неинтересен. Что многие события в судьбе Московской Руси — непонятны и пугающи для современного читателя, жизнь — тяжела, люди — суровы, быт — беден и «домостроен», герои — неартистичны, подобны молчаливым кряжистым дубам, а дух эпохи — лишен авантюризма, не искрит куртуазным изысканнословием, не блещет любовными приключениями. Иная жизнь. Не поймут люди... Словом, неромантично все это.
Но, думается, дело еще и в другом. Профессиональному историку приходится перекидывать тонны отвалов в поисках крупиц истины. Эти крупицы на вес золота. Профессиональный историк не может позволить себе пускаться в вольное фантазирование, как было, что именно было и когда было. Сколь угодно обвиняйте историю в том, что она не наука, а скорее литература — для ученого историка заполнение белых пятен сочинительством остается под запретом. Возможны интерпретации, толкования фактов в том или ином ключе, поиск психологических мотиваций — не более того.
Роман же априори предполагает противоположное. Домысливание, реконструирование, изобретение того, чего не было, но могло быть, придумывание сотен мелочей, которых нет в реестре фактов у историка, но без которых не обойтись роману. Как думали люди, как говорили, какие песни пели, какие сказки сказывали, как дрались, какими приемами боя владели, как щеголяли, паясничали и юродствовали, как бранились и как отдыхали, как писали доносы и брали на лапу; какие порядки были в тюрьме, а какие в дому титулованного аристократа, как блюли невинность дев и сколько ран было на лице у военачальника, чьего портрета не существует, как стояли перед царем и как отвечали ему; какие отношения могли быть у законной жены и прекрасной холопки, выхаживающей раненого мужа, а какие у русского полководца и плененного в бою татарского мурзы и т. п. и т. д.
«Смертная чаша» — роман удачный. Его автор сам же и опроверг собственное былое мнение о невозможности написать красиво об эпохе Московской Руси. Русское Средневековье тут — яркое, сочное и красочное, увлекательное, рыцарски-героическое, а точнее, на русский православный лад, праведно-героическое, грешное, но и святое, время сильных эмоций, сильных поступков и сильных людей — людей чести, слова, дела.
Этим русским людям, от боевого холопа до князя знатнейшего рода, от простого ратника до самого царя, выпало в тот год, 1572-й от Рождества Христова, отстоять Русь от лютого врага, уберечь державу от гибели, вымолить спасение стране и народу от рабства, разделения и исторического небытия. Битва при Молодях — имя этому событию, достойному стоять в одном ряду с побоищем на Куликовом поле, с Бородинским сражением и разгромом гитлеровцев под Москвой. Противостав с невеликими силами орде крымского хана, два полководца — князь Д. И. Хворостинин и князь М. И. Воротынский намертво вросли со своим воинством в русскую землю, всего в нескольких дневных переходах от Москвы. Рубка была страшной. Одну за другой наше войско отсекало головы у татарского змея, который лишь за год до того чуть не полностью выжег Москву. Выстояли и победили, отогнали хана Девлетку от русских пределов, вбили в гроб его амбиции второго Батыя, покорителя Руси, надолго отбили татарам охоту лезть на Москву.
И конечно, не обошлось без подвига праведности, святости, христианской вольной жертвы за други своя — одного за всех. Воин из русской рати должен был отправиться с подложной грамотой в татарский стан и убедить хана в верности написанного — своей кровью убедить, терпением пыток и смертью. Эта мученическая гибель праведника, жертва во имя Христа, спасает в романе все дело обороны Руси. Нет уже у русского войска сил, и надежа вся только на милость Господню, которая не замедлит. Может статься, так было и в реальной истории. Не стоит Русь без праведников.
Историк Володихин, не одну серьезную книгу написавший о персонажах романа — царе Иване и его полководцах, множество ночей переночевавший бок о бок с ними, настолько вживается в шкуру своих героев, входит в их плоть и душу, как не всякому актеру удастся войти в образ. И персонажи-то все разные, по-разному думающие, по-разному вписанные в московский социум XVI века.
Психологизм эпохи передан великолепно. Что составляло стержень тогдашних общественных отношений? Даже представитель дворянства или титулованной знати должен был четко знать свое место в социальной иерархии. Нищий дворянин не мог числить себя ровней дворянам, обласканным судьбой. Князь Рюрикович из захудалого рода не смел ставить себя вровень с князем высокородным, древней ветви Рюриковичей. Но и последний, втайне мечтая вогосудариться на московском троне, должен был ставить себя в положение царского нижайшего служильца. И все это показано легко, будто вскользь, без добавления в ткань романа огромных и чужеродных кусков из исторических трактатов, как от беспомощности делают иные сочинители. Хотя на самом деле этот стержень древнемосковского социума в «Смертной чаше» имеет отнюдь не второстепенный смысл. На этом лейтмотиве обыгрывается очень серьезная вещь — тема греховной человеческой гордыни и людского братства, русского единства в вере, во Христе, когда нужно встать заодин на общее дело, а на кону — жизнь или смерть всего народа. Пить чашу смертную идут не по ранжиру.
Замечателен язык романа. Возможно, кто-то сочтет его излишне стилизованным под русскую старину. Но стилизация стилизации рознь. Ведь можно так соединять слова современного языка с кусочками выжившей архаики, что и читатель, привычный к языковым играм, скажет в восторге «Ах!», и читатель простой, далекий от экспериментов с лексикой, поймет все, а может, и почувствует красоту стиля, выдуманного автором.
Роман «Смертная чаша» — литературный успех беллетриста Д. Володихина. И одновременно — вклад историка, патриота в увековечение памяти о великом событии русской истории, о тех людях, кои сложили свои головы в битве у Молодей да и были почти что преданы забвению своими далекими потомками, не удосужившимися поныне создать достойный памятник тому давнему подвигу наших соотечественников.

Наталья Иртенина

ИСТОРИЯ, ПЕРЕДОВИЦА

Нашли опечатку или ошибку на сайте? Выделите её и нажмите одновременно клавиши «Ctrl» и «Enter».