Звонкое имя — Молоди. О романе Дмитрия Володихина «Смертная чаша»

Кто только не пишет у нас исторические романы. В лучшем случае это писатели, глубоко увлеченные историей, не один год посвятившие книжно-историческим раскопкам. В худшем те, для кого история — средство личного маркетинга и пиара, поле для удовлетворения фантазийно-графоманских амбиций, когда на выходе читатель получает что-нибудь забористое, вроде «спецназа Дмитрия Донского» или «чекистов Иоанна Грозного».
Ну а так чтобы исторический роман вышел из-под пера профессионального историка, доктора наук и профессора, досыта наглотавшегося в своей жизни архивной пыли, не один пуд соли съевшего при написании научных монографий и статей, научно-популярных книг и учебных пособий, — это редкость. При том, если историк — специалист по эпохе Московской Руси, чтобы роман этот оказался не из жизни далеких американских индейцев или трудноразличимых из окошка старомосковского терема полуденных скифов, а точнехонько о временах Иоанна Грозного — такой случай уж и вовсе редкость редкая.
Роман Дмитрия Володихина «Смертная чаша» (М.: «Вече», 2017) как раз такая вещь.
Когда соединяются в одном лице профессионализм ученого и дар писателя, для окружающих естественно ждать соответственных плодов такого союза. Однако историк Володихин очень долго подбирался к своему единственному на данный момент роману, чей хронотоп отвечает его специализации. Легкость и изощренность пера были прежде испытаны и натренированы на одиннадцати романах, из которых лишь два могут удовольствовать читателя со склонностью к историческим перипетиям. Один посвящен древнему Шумеру, другой — Белому делу Гражданской войны, оба — с большой примесью мистики и приемов фантастики.
Давным-давно автор этих строк в личном разговоре спросила Дмитрия Михайловича, не хочет ли он писать романы из истории Московской Руси. Мой собеседник ответил тогда в том смысле, что роман о русском Средневековье публике будет неинтересен. Что многие события в судьбе Московской Руси — непонятны и пугающи для современного читателя, жизнь — тяжела, люди — суровы, быт — беден и «домостроен», герои — неартистичны, подобны молчаливым кряжистым дубам, а дух эпохи — лишен авантюризма, не искрит куртуазным изысканнословием, не блещет любовными приключениями. Иная жизнь. Не поймут люди... Словом, неромантично все это.
Но, думается, дело еще и в другом. Профессиональному историку приходится перекидывать тонны отвалов в поисках крупиц истины. Эти крупицы на вес золота. Профессиональный историк не может позволить себе пускаться в вольное фантазирование, как было, что именно было и когда было. Сколь угодно обвиняйте историю в том, что она не наука, а скорее литература — для ученого историка заполнение белых пятен сочинительством остается под запретом. Возможны интерпретации, толкования фактов в том или ином ключе, поиск психологических мотиваций — не более того.
Роман же априори предполагает противоположное. Домысливание, реконструирование, изобретение того, чего не было, но могло быть, придумывание сотен мелочей, которых нет в реестре фактов у историка, но без которых не обойтись роману. Как думали люди, как говорили, какие песни пели, какие сказки сказывали, как дрались, какими приемами боя владели, как щеголяли, паясничали и юродствовали, как бранились и как отдыхали, как писали доносы и брали на лапу; какие порядки были в тюрьме, а какие в дому титулованного аристократа, как блюли невинность дев и сколько ран было на лице у военачальника, чьего портрета не существует, как стояли перед царем и как отвечали ему; какие отношения могли быть у законной жены и прекрасной холопки, выхаживающей раненого мужа, а какие у русского полководца и плененного в бою татарского мурзы и т. п. и т. д.
«Смертная чаша» — роман удачный. Его автор сам же и опроверг собственное былое мнение о невозможности написать красиво об эпохе Московской Руси. Русское Средневековье тут — яркое, сочное и красочное, увлекательное, рыцарски-героическое, а точнее, на русский православный лад, праведно-героическое, грешное, но и святое, время сильных эмоций, сильных поступков и сильных людей — людей чести, слова, дела.
Этим русским людям, от боевого холопа до князя знатнейшего рода, от простого ратника до самого царя, выпало в тот год, 1572-й от Рождества Христова, отстоять Русь от лютого врага, уберечь державу от гибели, вымолить спасение стране и народу от рабства, разделения и исторического небытия. Битва при Молодях — имя этому событию, достойному стоять в одном ряду с побоищем на Куликовом поле, с Бородинским сражением и разгромом гитлеровцев под Москвой. Противостав с невеликими силами орде крымского хана, два полководца — князь Д. И. Хворостинин и князь М. И. Воротынский намертво вросли со своим воинством в русскую землю, всего в нескольких дневных переходах от Москвы. Рубка была страшной. Одну за другой наше войско отсекало головы у татарского змея, который лишь за год до того чуть не полностью выжег Москву. Выстояли и победили, отогнали хана Девлетку от русских пределов, вбили в гроб его амбиции второго Батыя, покорителя Руси, надолго отбили татарам охоту лезть на Москву.
И конечно, не обошлось без подвига праведности, святости, христианской вольной жертвы за други своя — одного за всех. Воин из русской рати должен был отправиться с подложной грамотой в татарский стан и убедить хана в верности написанного — своей кровью убедить, терпением пыток и смертью. Эта мученическая гибель праведника, жертва во имя Христа, спасает в романе все дело обороны Руси. Нет уже у русского войска сил, и надежа вся только на милость Господню, которая не замедлит. Может статься, так было и в реальной истории. Не стоит Русь без праведников.
Историк Володихин, не одну серьезную книгу написавший о персонажах романа — царе Иване и его полководцах, множество ночей переночевавший бок о бок с ними, настолько вживается в шкуру своих героев, входит в их плоть и душу, как не всякому актеру удастся войти в образ. И персонажи-то все разные, по-разному думающие, по-разному вписанные в московский социум XVI века.
Психологизм эпохи передан великолепно. Что составляло стержень тогдашних общественных отношений? Даже представитель дворянства или титулованной знати должен был четко знать свое место в социальной иерархии. Нищий дворянин не мог числить себя ровней дворянам, обласканным судьбой. Князь Рюрикович из захудалого рода не смел ставить себя вровень с князем высокородным, древней ветви Рюриковичей. Но и последний, втайне мечтая вогосудариться на московском троне, должен был ставить себя в положение царского нижайшего служильца. И все это показано легко, будто вскользь, без добавления в ткань романа огромных и чужеродных кусков из исторических трактатов, как от беспомощности делают иные сочинители. Хотя на самом деле этот стержень древнемосковского социума в «Смертной чаше» имеет отнюдь не второстепенный смысл. На этом лейтмотиве обыгрывается очень серьезная вещь — тема греховной человеческой гордыни и людского братства, русского единства в вере, во Христе, когда нужно встать заодин на общее дело, а на кону — жизнь или смерть всего народа. Пить чашу смертную идут не по ранжиру.
Замечателен язык романа. Возможно, кто-то сочтет его излишне стилизованным под русскую старину. Но стилизация стилизации рознь. Ведь можно так соединять слова современного языка с кусочками выжившей архаики, что и читатель, привычный к языковым играм, скажет в восторге «Ах!», и читатель простой, далекий от экспериментов с лексикой, поймет все, а может, и почувствует красоту стиля, выдуманного автором.
Роман «Смертная чаша» — литературный успех беллетриста Д. Володихина. И одновременно — вклад историка, патриота в увековечение памяти о великом событии русской истории, о тех людях, кои сложили свои головы в битве у Молодей да и были почти что преданы забвению своими далекими потомками, не удосужившимися поныне создать достойный памятник тому давнему подвигу наших соотечественников.

Наталья Иртенина

Поделиться ссылкой: